Как ни странно, этот случай повлиял на меня благотворно. Я встряхнулась, сделала в квартире генеральную уборку и сходила в парикмахерскую, после чего вплотную занялась поисками работы, потому что среди всех слов, сказанных отчимом, присутствовало слово «дармоедка». Тут я признала его правоту — с какой стати ему меня кормить? Мы друг другу никто, я не инвалид, нужно рассчитывать только на собственные силы. Выглядела я после пережитого не блестяще, очень похудела, одежда висела на мне мешком, и все работодатели смотрели на меня с подозрением. Пришлось браться за случайную халтуру, запихнув диплом подальше в ящик стола.

Работала я кассиршей в платной зубной поликлинике, рекламным агентом, даже продавщицей в парфюмерном магазине. Во всех местах удавалось продержаться всего несколько месяцев, после чего меня увольняли без объяснения причин, а я оставляла очередную работу без малейшего сожаления. С отчимом мы почти не разговаривали, только приветствовали друг друга без всякой сердечности, сталкиваясь на кухне. Что он ел — понятия не имею, посуду за собой каждый из нас мыл сам, я изредка убирала кухню и места общего пользования и никогда не заглядывала в их с мамой комнату, которая теперь стала только его.

Примерно через полгода или попозже, я уже не помню, Владимир Николаевич как-то утром сообщил, не глядя мне в глаза, что сегодня к нему придет гостья и чтобы я не вздумала устраивать скандал. От неожиданности я поперхнулась кофе, потом посмотрела на его аккуратно подстриженный затылок и еле сдержалась, чтобы не выплеснуть гущу из чашки ему на голову. Очевидно, он что-то почувствовал в моем молчании, потому что повернулся и быстренько объяснил мне, что квартирой после смерти мамы мы с ним владеем в равных долях и что он имеет право делать на своей половине что хочет. И все, больше у него не нашлось для меня никаких человеческих слов. У меня, впрочем, для него тоже.